Кукольник и Глинка

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА Н.В. КУКОЛЬНИКА

«Если автор хотя несколько одарен чувством собственного достоинства,

он должен дорожить даже своими заблуждениями.»

Нестор Кукольник

17 декабря 1834 года

На днях я столкнулся в передней у Гр. М.Ю.Виельгорского с маленьким человеком в шубе… «Вы не знакомы?» — спросил он, когда человек ушел. Нет. «Жаль, жаль: это отменный музыкант и большой любитель русской музыки; un talent distingué (выдающийся талант – фр.), скажу вам». Сегодня я опять видел его в театре и долго рассматривал в подзорную трубу. Лицо, выражающее ум. Он с одушевлением говорил в собравшемся вокруг него кружке, в первом ряду. Заметив в этом кружке Семенова и Булгакова, я в конце спектакля нарочно спустился вниз и спросил у Булгакова – кто он? «Это Глинка Мих. Ив., артист, музыкант до мозга костей; недавно вернулся из за границы и намеревается писать оперу в народном духе». Я немного уже слышал о таланте и вкусе Глинки и невольно проговорил: «ах, как бы с ним познакомиться!» — «Нет ничего легче: мы все после завтра у Виельгорского, приезжай и ты. Вы, художники, тотчас сойдетесь; к тому же он вполне bon enfant (добрый малый – фр.)».

 

19 декабря

У Виельгорского был, но Глинки не было… Он по нездоровию прислал извиниться. Но будет, пишет, в воскресенье.

 

23 декабря

Я совершенно очарован Глинкою; влюблен в него! Игра его превосходна, изящна, экспрессивна… но пение прошибает до слез!… Мы разговорились, подружились… мы братия по сердцу; мы тотчас поняли друг друга. Господи, благодарю тебя за это знакомство! Ты посылаешь мне то именно, чего я так давно желал в моих мечтах… Теперь я не один на этом свете!…

Жаль, что у Глинки нет того, что французы называют chez soi (свой дом – фр.): он живет у Ступеевых; чтобы познакомиться с ним, я должен был познакомиться и с ними. Стеснительно. Я не люблю новых знакомств, особенно с женщинами; я смешно неловок с ними, особенно с красавицами; застенчив, как ребенок; а сердце мое слишком чутко к женской красоте; но странно, — ни София Петр., ни юная Marie меня не увлекли; может быть потому, что обе они слишком хорошо знают, что они красавицы, и больше ничего не знают. Даже Marie, ей всего 17 лет, но она знатно кокетничает с Глинкой и премило говорит ему – ты; Глинка по уши в нее влюблен. А мне досадно; мне хочется говорить с ним, слушать его и поучаться, а говорят со мной, курят фимиам, восхваляют мои успехи…какое им до них дело? Так, болтовня пустая…любезности. Однако по моей просьбе пели чудные романсы Глинки: сперва Стунеева – «Не искушай меня без нужды» — весьма изрядно, чисто; потом Marie– «Только узнал я тебя», написанный для нее собственно и еще не напечатанный, прямо с карандаша, спела плохо, по-школьному, без чувства, без выражения и неуверенно… Но потом, потом сам Глинка пел со Стунеевой дуэтом те же романсы… Я все на свете забыл, о собственном существовании забыл, когда они пели вместе «Не искушай»! Он вторил, но как!… Голос маленький, но приятный; а экспрессия, а вариации какие… Боже великий! Ничего подобного мне и не снилось. «Только узнал я тебя» он спел один с таким чувством, что едва сам не расплакался; в одном месте у него сильно дрогнул голос; у меня тоже навернулись сладкие слезы… Кончив, Глинка подбежал ко мне и обнял меня. Это ни мне, ни барышням не показалось странным; но он меня сразу завоевал… Потом он проигрывал отрывочные эскизы для будущей оперы, иногда припевал. Сколько глубины чувства в этих эскизах, сколько чисто русского стиля…какой гениальный замысел – взять простую, народную мелодию и облагородить ее, возвести в высочайшую степень изящества; и все-таки остаться оригинальным, самобытным, не похожим на все остальное – европейское!..

Я четыре часа просидел у них и не заметил; даже совестно стало. Одно извинение – мы оба художники; но Глинка № 1, даже более первого. Еще благодарю Тебя, Создатель, за сегодняшний день, за счастье, которое ты мне посылаешь! Аминь.

 

25 декабря

Памятные в моей жизни дни! Сегодня был у меня Глинка, провел со мною все утро и остался обедать с нами. Беседовали долго о художествах, преимущественно о музыке, о старых композиторах-классических…многое я узнал от него, многому научился; он разъяснил мне мои заблуждения, разрешил мои сомнения в области музыки. Какой страшный запас сведений, самых полных, самых ярких. И Мих. Юрьевич  (Гр. Виельгорский  — прим.) так слегка, так небрежно, протекциально сказал мне об нем: «Отменный музыкант, большой любитель русской музыки, un talent distingué» и даже не сказал фамилию, а я не спросил!.. Кой черт – музыкант, любитель,  talent distingué… Это ума палата; это будет у нас музыкант Рафаэль! Я умоляю его – честною любовию любить искусство, бескорыстно служить ему и никогда не изменять своему идеалу. По его желанию мы пили с ним брудершафт, обнялись, расцеловались, и отныне я для него – Нестор, он для меня Миша.

 

31 декабря

Канун Нового года. Что Бог судит на мою долю в наступающем году?.. Взглянем назад; сочтемся, что сделано в этом году; что дал мне этот год?.. Много, очень много! Моя трагедия «Рука Всевышнего» имела значительный успех, несколько упрочила, как и фантазия «Санназар», мою известность и доставила мне царскую милость. «Санназара» первое издание распродано в 5 месяцев. Трагедия «Риксолина» и драма «Скопин-Шуйский» отданы в бенефисы А.М.Каратыгиной и Каратыгину и уже разучиваются…Теперь уже Василий Андреевич не говорит, как некогда «что он мне не поденщик». Теперь дружба, ласки, уверения… О, люди!.. Нет, Вас. Андреевич, вы не художник, хотя и талант… Работаю, и с увлечением, для будущего… Но лучшее, драгоценнейшее в сем году – это знакомство и дружба с Мишей! Я блаженствую в буквальном смысле. Сегодня он опять был у меня; мы были одни. Беседа была великолепная. Он просил прочесть ему некоторые отрывки из моих драм. Я читал. Он рассказал мне свою музыкальную историю; излагал мне свои мысли и свой план оперы. Сюжет ему указал Жуковский, мы дебатировали сюжет и план. Выбор удачный; сюжет простой, народный – Иван Сусанин. План тоже хорош для оперы по своей простоте и задушевности. Жуковский напишет слова; и это хорошо; не будет итальянской бессмыслицы. Выйдет как у в Фрейшюце (Опера К.М. Вебера «Волшебный стрелок» — прим.): просто и со смыслом. Миша был сегодня отменно откровенен: признался мне, что страшно влюблен в Марию Петровну и думал даже сделать ей предложение… Счастие семейное, конечно, в руце Божией; и я не могу ему противоречить, чтобы не огорчить его; но сколько я могу судить по первому впечатлению, видевши Машеньку всего один раз, — она совсем ему не пара; очень простовата и ни по образованию, ни по уму нисколько к нему не подходит; пустенькая девушка. Он слишком умен, чтобы этого не понять. Одна только красота; но красота без нравственных качеств, без тонкого, гибкого ума – ничто, как цветок без аромата, и всему конец. И зачем сейчас – хлоп, и жениться? Нет, он на ней не женится… Ему нужна жена такая, как муза, которая бы согревала и вдохновляла его ум, ласкала сердце.

Миша ушел в 4 часа; спешил к обеду домой. Звал меня с собою, но мне туда не хочется; ничто не привлекает меня туда. Это дурной признак… Неужели ревность?.. К Мише? Пока еще нет: но скучно там.

 

12 июня 1835 года

Сцена для оперы, которую я по просьбе Глинки обработал и послал ему в Москву, во-первых, опоздала: Розен далеко раньше меня окончил все либретто, и Глинка начал писать и прилаживать первый, а частями и второй акт к его словам; во-вторых, мои стихи дурно идут к его кружевной композиции; у меня хотя и есть везде смысл и последовательность мысли, но стихи и целые предложения слишком длинны. Чувствую и сожалею, что положительно неспособен к подобной работе; и отчего это происходит?.. Я знаю законы музыки, понимаю, страстно люблю ее, а уверен, что никогда не напишу ни одного либретто для оперы. Розен музыки не знает, стихи его рубленые, иногда смешные вследствие слабого знания языка и желания подражать народной речи, а его стихи приходятся лучше моих… Отчего это?..

Миша боялся, что обижусь, узнав, что моя сцена не пойдет… Удивительный он человек! Стихов всяких мало ли на Руси; а оперы ни одной. Пусть он пишет побольше опер, а слова найдутся. И что слова в музыке оперной? Кто их слушает; кому до них какое дело? Лишь бы музыка выражала, как у Глинки, каждое чувство, ощущение, волнение страсти, луч надежды, благодарную молитву Богу… сомнение, радость, злобу, лишь бы душа слушателя могла восприять и разделять с действующими лицами все эти чувства, эти страсти и жить в этом мире, созданном автором оперы; вот все, что требуется для оперы. А слова в ней – все равно, что подкладка в одежде, — вещь второстепенная. Тут драма в музыке. Тут творец – музыкант, а либреттист – чернорабочий.

 

25 марта 1836 года

Ужасно прискорбно! Я был задержан издательскими делами с Плюшаром и с Смирдиным до самого вечера и не мог быть сегодня у Виельгорского на первой (частной) репетиции I акта «Сусанина». После репетиции Миша с Петровыми приехал ко мне. Он немного сердится на меня, немного обижен моим отсутствием, но счастлив и радостен. Рассказывали, что эффект был удивительный, все были поражены красотою музыки, а Миша плакал от восторга и счастия. Верю и сам чуть не плачу, лишившись такого высокого наслаждения из-за презренных дел. Оркестр и хоры были сборные, но все-таки вышло превосходно. Милый Миша! Я счастлив с тобою и за тебя и никогда не прощу себе, что не был свидетелем твоего первого торжества!

 

1-8 июня

Дома, постоянно дома; сделано весьма мало, прочитано еще меньше; не обдумано ничего. Правда, много времени отнимали музыкальные удовольствия. М.И. Глинка навещал меня почти каждый день – играл, пел; в его опере («Жизнь за царя» — прим.), с гордостью могу сказать, я много участвовал; мой слух, по его мнению, первый в Европе и одарен удивительною музыкальностию. Меня радует это сходство с Доминикином (знаменитый художник Доменикино Зампиерри, соученик Гвидо Рени и Караччи Альбано, много страдал от зависти и козней своих современников Ланфранко и Рибейры Эспаньолет – прим.); не хотел бы я жить ужасною жизнью Зампиерри… но если того требуют судьбы Искусства: да будет! Уже в большой мере наша судьба сходствует: нам не удалось обнять любимых женщин, которые бы понимали нас; нам не удалось найти почитателей наших талантов, а только приятелей, любящих в нас людей, с тайною холодностию к нашим способностям;  — вражда сохудожников с примесью клеветы; и у меня есть свой Ланфранко – Пушкин, и у меня есть Эспаньолет – Жуковский; Альбани – тьма, Гвидо Рени – несколько; Николай Пуссень – Бенедиктов. Забавные сближения, но они по чувству моему справедливы. Возвратимся к опере. Приятно записать, где я участвовал. В увертюре я посоветовал переменить Adagio; потом уничтожить первый удар, а заменить абруптами; во втором акте вход жениха ввести в хор крестьян и тем разделить его на две части; Сусанину приделать в начале квартета вызов Антониды и переделать самый квартет, он из лоскутьев; финал второго акта усилить повторением последнего фортиссимо и мн. др. мелочи. Послушался – и исправил. Сюда еще принадлежит очищение увертюры от весьма незначительных, можно сказать, общих мест, чем она выиграла в полноте и краткости. Не согласился Глинка с мнением моим насчет ослабления последнего fortis. в квартете: говорит, что здесь кончается все веселое в опере; дальше тягость от тучи печали, страха и горя. Дивная опера! О ней особо – и печатно. Я советую заменить название оперы – другим, более выразительным; а также и для отличия от первого «Ивана Сусанина».

 

8-16 июня

Материалы для газеты набегают; надежды на что-либо хорошее много; но издержки непомерны, около 6 т. рублей; надо 600 подписчиков, чтобы окупить ее. Действовать с пользою в России невозможно, главные наши недостатки со времен Фонвизина остаются те же: невежество и подражание. «Недоросль» и «Бригадир» сборник всего комического в русском народе. «Горе от ума» напало на те же струны; война невежеству и галломании. Нападать на злоупотребления административные показывает близорукость комика, как бы ни был он силен в комизме. Не последствия – а причины – преступники; последствия – необходимость; нападайте на причины, умейте потрясти, если не уничтожить невежество и галломанию; исчезнут или, по крайней мере, уменьшатся злоупотребления.

В Петербург приехал Луи Веймар, издатель «Revue des deux Mondes». Русь танцует около него; литераторы просятся в Revue, кланяются о литературной славе в Европе; очень нужно! Другой – Мещерский – приехал из Парижа и затевает в Петербурге Revue русских произведений для русских, во франц. переводах! Очень кстати. Неужели он надеется, что Европа будет читать их статьи? Нет, не надеемся. Там в России? Да! Наши вельможи не могут читать по-русски; не варит желудок.

 

12 августа

Репетиции «Сусанина» идут, и чудная эта опера все ярче и торжественнее очерчивается в целом; но редко бываю на репетициях; летнее время ужасно разбито всевозможными разъездами по делам на дачи, и все мы живем врассыпную; с другой стороны, и Миша так занят своею супружескою жизнью, что редко бывает у меня, и не всегда я могу знать, в какой день бывает репетиция какой-либо новой части «Сусанина».

 

13 ноября

Прямой творец всякой всячины этот Булгарин… мелет без пардону все, что ему в ухо попало, часто не пережевав умом предмета. Вот и теперь выскочил с рецензией на оперу Глинки, ничего не понимая в музыке и даже не зная, как будет называться опера, потому что Глинка хочет просить соизволения государя на переименование ее из «Сусанина» в «Жизнь за царя». Страсть у человека соваться не в свое дело, чтобы только выказать свое невежество в музыке. И сколько раз он поплатился уже за свою страсть болтать обо всем без оглядки: ругают его в глаза; а иной раз и хуже бывает, — ничего; он себе и в ус не дует: на завтра, глядь, опять что-нибудь соврал.

 

18 ноября

Гедеонов говорил сегодня, что с соизволения государя опера будет именоваться «Жизнь за царя». Неизвестно, какое последует разрешение на мое ходатайство издавать художественный журнал.

 

26 ноября

Сегодня была генеральная репетиция «Жизни за царя». Занимается новая заря для русской народной музыки… завтра взойдет солнце, и Глинка станет бессмертен… Вся наша братия была на репетиции и весьма многие из посторонних лиц присутствовали как в действительном спектакле. Все мы с восторгом и благоговением, а я со слезами умиления, — слушали это великое произведение… Для меня оно родное, как будто мое собственное создание. Дивные музыкальные красоты выкупают даже плохие стихи барона Розена; никто на них и внимания не обращает; и весьма натурально; восхитительная мелодия больше говорит сердцу, чем какие бы то ни было слова. Миша чародей; в его музыке есть какая-то обаятельная сила, которой противостать – невозможно. Сколько раз я все это слышал? Оперу всю знаю наизусть, и каждый раз я слушаю ее как что-нибудь новое; каждый раз открываю в ней новые и новые красоты. Дирекция хотела купить это бессмертное произведение, как товар какой-нибудь, за 4 т. руб., и Миша было соглашался на это; но мы ему советовали отдать оперу на разовую плату и убедили его, во сколько раз это выгоднее. Князь Волконский знает это и, по своему обычаю, торгуется; но государь, несомненно, согласится; он с талантами не торгуется.

27 ноября 1836 года было первое представление оперы «Жизнь за царя». Великое событие в области русского художества – совершилось. Русский театр был свидетелем восторга неописанного; не только восторга, но и умиления: я сам видел, как плакали многие дамы и мужчины, даже и сам царь прослезился. Миша болен от избытка счастия; он плакал, как дитя, в карете… Но слезы счастия не опасны. Напротив, это противоядие противу избытка чувств, которое может без благодатных слез задушить человека.

 

26 января 1837 года

Говорят, что кто-то из военных вызвал Пушкина на дуэль, за какую-то обидную насмешку. Этого всегда может ожидать человек, не умеющий обуздывать своего языка.

 

27 января

Ник. Иванович (Греч – прим.) сейчас мне говорил, что Пушкин действительно стрелялся с каким-то военным, кажется – иностранцем (?), и оба ранены; Пушкин, кажется, опасно. Причина будто бы – взаимные оскорбления из-за жены. Это уже дело иное.

 

28 января

Печальная весть. Арндт вчера сказал Далю и Жуковскому, что рана Пушкина смертельна и жить ему остается только несколько часов… Женщины, женщины! Сколько вы губите людей!..

 

29 января

Пушкин умер. Его убийца – Гекерен-Дантес – для развлечения волочился за его женой, и это развлечение стоило жизни Пушкину; а на Руси одним талантом меньше… Это возмутительно. Но во сколько крат возмутительнее эти нелепые законы чести? Пушкин умер… мне бы следовало радоваться, — он был злейший мой враг: сколько обид, сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес, и за что? Я никогда не подал ему ни малейшего повода. Я, напротив, избегал его, как избегаю вообще аристократии; а он непрестанно меня преследовал. Я всегда почитал в нем высокое дарование, поэтический гений, хотя находил его ученость слишком поверхностною, аристократическою; но в сию минуту забываю все и, как русский, скорблю душевно об утрате столь замечательного таланта.

Государь утешил страдальца и его семью милостивым словом, — прислал с Арндтом собственноручную записку, в коей посылает ему прощение и совет – умереть христианином. «О жене и детях не беспокойся», — добавил царь. – Я беру их на попечение»,

 

30 января

Несколько минут после смерти Пушкина В.Даль вошел к его жене; она схватила его за руку, потом оторвав свою руку, начала ломать руки и в отчаянии произнесла: «Я убила моего мужа, я причиною его смерти; но Богом свидетельствую – я чиста душою и сердцем»,

Барон Гекерен выслан по высочайшему повелению из России навсегда.

 

27 августа

Вчера устроилась у меня импровизированная проба новой сцены к «Жизни за царя», чтобы проверить музыку с моими словами. Миша сам исполнял партию Вани, что было необходимо для лучшей поверки. Хор составляли: он же, Глинка, он же и дирижер, Андрей Лодий, только что возвратившийся из Италии, я, Данченко, Забелла и две театральные хористки; одну привез Глинка, а другую где-то достал Коко (Данченко) – прехорошенькая. Часа три спорили, кричали, хохотали; Миша сердился, горячился; но наконец спели все довольно удовлетворительно, так что Глинка мог заметить все неверности в музыке и словах, однако их оказалось немного; потом повторили по исправленному. Потом еще Лодий, руководимый Глинкою, мастерски пропел партию Вани своим чудным, гибким голосом. Миша остался весьма доволен, а мы все – в восторге. Явился Платон… и сели ужинать. По востребованию публики Миша хотел еще спеть Ваню, но был очень утомлен, и мы заставили Лодия спеть вместо него. Его метода петь прекрасна, но слишком итальянская для русской музыки. Мы хором советовали Андрею дебютировать в опере в амплуа первого тенора. Но он вовсе не знает сцены, и мы с Мишей взялись учить его жестам. Миша говорит, что из него современен выйдет превосходный Собинин. Я не думаю; посмотрим, впрочем.

Мне за сочинение слов для новой сцены Миша дает взятку: подарил мне на память собственноручный, первоначальный план первых трех актов «Ивана Сусанина», составленный им, как он говорит, — по вдохновению. Спасибо ему! Эту драгоценность – в альбом воспоминаний.

А Миша бедный! Горько ему дома и нет семейного счастья. Ох, чуяло мое вещее сердце давно эту беду!.. Какая она ему жена!.. И что она из него сделала?.. Этого милого, чудесного ребенка надо беречь и лелеять, а она его злит и поминутно раздражает… Пушкин погиб тоже из-за жены, но та, по крайней мере, не виновата. А эта?.. Родные советуют ему для спасения разойтись; Платон и я то же говорим. Страсть, безумная любовь – остыли; самолюбие поболит и успокоится; а вечная любовница Муза принесет утешение. Есть и кроме Музы утешительницы, игрушки… Играй лучше, Миша, и живи для славы русского искусства…

 

(?) Сентября

Новая наша сцена в «Жизни за царя» прошла отменно хорошо. Петрова пела на диво. Миша весьма доволен, царь тоже, публика тоже. Ничего, что это musique des cochers (музыка для кучеров – фр.), как говорят остряки-аристократы… все-таки опера все более и более нравится. А остряки пусть забавляются; сами ничего создавать не в силах; а смеяться всякий умеет.

 

15 января 1838 года

Вчера я был на рауте у Глинки… как все парадно, чинно… старых княгинь и графинь больше, чем нужно; а скука смертная. Коробят бедного Мишу эти рауты; да и разоряют. Глупо. Более 10 тысяч годового дохода, а он не может жить как ему хочется. Мотовство самое бестолковое поглощает весь доход, а он нуждается, бьется, занимает деньги. Мы с Платоном придумали для него маленький ресурс: продать П.И. «Одеону» (Музыкальный магазин, принадлежавший П.И. Гурскалину – прим.) собрание его романсов. Платон взял на себя переговоры о сем предмете; «Одеон» торгуется. Платон, однако же, не унывает, — стращает его, что если он не даст 120 руб. за романс, то мы сами издадим.

 

18 января

Нет, с Гурскалиным невозможно вести дело: дает всего 700 р. За десять романсов! Платон говорит, что лучше отложить дело, подождать и достать денег; я тоже думаю, но денег достать – увы! Не могу, несчастная моя «Газета» («Художественная газета» — прим.) втянула меня в долги. Не могу сам еще рассчитаться с Каратыгиными; а они видимо дуются на меня. Разве Платон ухитрится. А то Мише плохо: денег нет, и дома скверно. Он бегает дома, говорит, что дом его – у нас… другой бы хитрил, лавировал с женою, а он не может, не умеет.

К нам вскоре явится папаша Липинский (знаменитый скрипач, соперник Паганини – прим.), и скоро мы услышим знаменитую скрипку. Его игра строже, серьезнее игры Паганини. Этот немножко фокусник, и напрасно он сказал, когда его спросили: «Кто первый скрипач в Европе?» — «Кто первый, я не знаю, а второй – Липинский»… Король Саксонский сам превосходный скрипач, а говорит: «Я моего Липинского ни на кого не променяю». – Я Паганини не слыхал, но думаю, что король прав.

 

1 марта

О музыка! Четыре часа утра, а я не могу успокоиться от священного волнения, произведенного божественною игрою Липинского. Я не пропустил ни одного его концерта, но к его возвышенной игре невозможно привыкнуть; она уносит душу в некий неведомый мир. Сегодня он с виолончелистом Кнехтом играл у нас свой Chef d’oeuvre– концерт Бетховена… мы плакали от восторга. Миша целовал и обнимал старика. За ужином пили его здоровье и знатно откололи «многая лета», а Яша (Академик Яков Федосеевич Яненко – прим.) возглашал за диакона. Данченко с Платоном подхватили старика на руки и в триумфе носили вкруг стола, а Миша, expromptu, играл ему торжественный марш… Финал вечера был блистательный; старика провожали по лестнице и по темному коридору с канделябрами; а скрипку Липинского несли впереди на атласной подушке; за нею следовала виолончель Кнехта на плечах Лодия и Харитонова. Совсем пьяный Кнехт то и дело бормотал «Aber diese Russen! Aber so ein Enthusiasmus!..» (Ох уж эти русские! Ох уж этот их энтузиазм! — нем.)

 

24 марта 1838 года

А.Ф.Львов сказал мне сегодня, что Глинке предстоит весною командировка в малороссийские губернии. Государю угодно поручить ему набрать в Малороссии из архиерейских певчих хороших дискантов для придворной певческой капеллы. Скучно будет мне без Миши, но я не могу не порадоваться за него. Продолжительное путешествие рассеет его хандру и хотя на время исторгнет его из немилой ему среды, к тому же и отличие по службе. Миша, говорят, тоже очень рад бежать отсюда, несмотря на свою привязанность к Е.К. (Екатерина Керн – прим.) Он, впрочем, и сам мне говорил, что в Петербурге ему тошно и только не знает, как вырваться отсюда и куда ехать – домой или за границу. Теперь является благовидный предлог уехать, да еще и в Малороссию… Я и сам бы рад был поехать в Малороссию, да, ба! Сенковский с Плюшаром не пускают, да и газету некому поручить.

 

2 мая

Глинка не надул меня; пишет мне из Чернигова и бранит Малороссию. Милую мою Малороссию. Скучает и не хочет более писать оперу… и из-за чего? Из-за Гедеонова! Нет, это вздор – напишет… Это он так, с тоски: нет с ним Е.К., вот и весь секрет. А она, кажется, вовсе не грустит об нем. Зато я грущу без него; беседа с ним мне необходима. Гораздо поучительнее и необходимее, чем ему свидание с Е.К.. Но надо сообщить сведение о нем публике; а то у нас – чуть с глаз долой, уже и забыли.

 

14 мая

Вот и обещанный романс. Сейчас доставим его по назначению и отрапортуем об исполнении поручения.

 

25 июля

Еще письмо от Миши из Каченовки, и грозное! Бранится – зачем я напечатал первое письмо в «Пчеле»… Я не хотел этого; хотел просто напечатать краткое о нем известие; но Булгарин выпросил для составления статьи и тут же сподличал – целое нам напечатал письмо. Но Боже мой! Куда же деваются мои письма, если Миша их не получает? Вот смех, в Переяславе городничий принял его за ревизора.

 

29 июля

Смесь каждого писателя приходит сама собой; это лучшее его сочинение, потому что в нем собралось его искренние, разнородные чувства, мысли, разные случаи с ним самим и с другими. Это драгоценный альбом, в котором все лучшие или примечательные дни оставили ему на память свои отметки. У всякого писателя я прежде всего ищу его смесь; правда, придется прочесть много пустого, лишнего, но по крайней мере – искреннего. Приложим еще к этой смеси его частные письма, извлеките из этих двух источников главнейшее – сущность, не повторяйте его любимых фраз, но изберите более характерные… изо всего этого, поверьте, вы составите о писателе такие собственные его записки (mémoires), каких сам он сделать не был бы в состоянии. Одна беда, — время и случай бессовестно воруют эти летучие листки: одно подцепит журналист, другое – дама, третье – невежа лакей, а в альбоме окажутся обидные пробелы. Если автор хотя несколько одарен чувством собственного достоинства, он должен дорожить даже своими заблуждениями: собирать, прятать свои сокровенные мысли; изредка пересматривать их, исправлять прежние свои заблуждения, словом, исключать власть случая из своих записок, завести в них хозяйство, или, лучше сказать, копилку для всех случайных мыслей и впечатлений. Тут нет преступной гордости, а гордость человека, сознающего свое достоинство. Конечно, Гёте не прав, напечатав при жизни свои записки. Кто им верит? Не знаю, только не я; потому что я в них подозреваю художественные усилия, следовательно – вымысел. Кто нынче верит тому, что писал о себе Аретино и Вальтер? Альбому писателя? В него точно так же может вкрасться умышленное простодушие, художественная невинность, скорее всего – самолюбие. Многое он напишет в свое оправдание; но самые эти оправдания обличат его в глазах составителя его записок и потомства…

…В изящных искусствах сосредоточивалась вся моя нравственная деятельность: надо было много, серьезно учиться, чтобы не провираться и не уронить того уважения к моим художественно-историческим познаниям, которое мне удалось поселить в публике и даже в художниках. Я мог бы пойти далеко по этому пути, но в России мои усилия остались бесполезными. Действовать без пользы – глупо. Я все же, однако, продолжал учиться, — более по привычке и по обстоятельствам, сблизившим меня с Брюлловым, Глинкою и многими другими художниками. Утешительным для меня плодом этого учения был «Доминикино»…

 

4 ноября

Рауты у Глинки возобновились: она разряжена, расчесана блистательно; он все жмется и ежится… Те же графини, княгини, но бывают и Билибина, и Бартеньева, Лодий, Гулак (Артемовский), — туп, упрям, дубина непозволительный, но баритон такой, какого мы еще не слыхали… Такие составляются с этим господами morceaux d’ensemble (совместные партии – фр.), что и при дворе не услышишь. Сегодня Петрова знатно отколола новую арию для «Руслана» — «Любви роскошная звезда», — чудо в своем роде. Я знал, что Миша врет, будто бы не будет писать оперу; но Муза требует, и он пишет, но как-то странно, — без либретто и без плана, который у него в голове только, — урывками. Ноет, жмется… смотришь – является неожиданно новый №. И в каждом новом номере искусство сказывается сильнее, торжественнее, гений блещет ярче, полет неистощимой фантазии – шире. И в основе всего лежит глубокая, верная мысль… Третьего дня прошел месяц, как я состою почетным вольным общником Имп. Акад. Худож., удостоившей меня сего звания 2-ого октября сего года.

 

6 ноября

Сегодня для Михайлова дня, в виде сюрприза – два необычайные события: Бахтурин спьяна составил план «Руслана и Людмилы», и, к удивлению, весьма удачно, — Миша доволен; и прекрасно; с Платоном обошел-таки «Одеона» и продал ему право издания романсов Глинки за тысячу рублей. Весьма гонорабильно! По этому достопримечательному случаю мы с Мишей готовим к 18 числу кантату в честь Платона.

 

30 мая 1839 года

Наш комитет растет: прибавился одни новый постоянный член, и важный: Мих. Ив. Глинка. Семейная распря растет, разгорается и гонит бедного Мишу из дому. Он бежит к нам – размыкать свое горе и почти постоянно живет у меня. На большом диване в турецкой комнате ему неотъемлемое, постоянное место ночлега.

 

22 декабря

В ноябре и декабре совершились два достопримечательные события в жизни Миши: в ноябре он наконец решился письменно объявить Марии Петровне о своем непоколебимом намерении разъехаться с нею и с необычною ему твердостию устоял против всех стараний ее родных и некоторых своих родных и друзей – помирить их снова, свести их с женою; а третьего дня получил наконец отставку из певческой капеллы и окончательно поселился с нами, больной душой и телом… Семейное горе пагубно влияет на его здоровье, и теперь я поневоле верю, что это не воображение, а действительное расстройство нервов. Но, Бог милостив, все это успокоится и мало-помалу позабудется. Наша квартира отличается многолюдством, но и некоторою порядочностью с тех пор, как сестра Мария Васильевна с Алексеем Онуфриевичем поместились у нас. Молодежь занимает особое отделение – с ними Платон. Сестра с мужем – особую комнату; я неприкосновенен в моем кабинетике; у Миши особая комнатка – спальня и рабочая; но большую часть времени он проводит или с сестрою, принявшею на себя заботу о нем, или в отделении Комитета, где скромная Алиса (Художник Гаронович – прим.), златовласая дева, где Коко (Н.Ф. Немирович-Данченко – прим.) ночью храпит, а днем хохочет на весь дом, или, наконец, в часы моего досуга – у меня в кабинете. Все обитатели нашей обширной квартиры с покорностью подчиняются установленному раз навсегда, непреложному закону: «не мешать друг другу и никем не стесняться в своих занятиях и времяпрепровождении; а часы обеда и утреннего и вечернего чая – помнить твердо, ибо семеро одного не ждут; кто же опоздал или проспал установленный час, тот не прогневайся и пекись сам о себе». Благодаря водворению сего спасительного закона и по возможности неукоснительному оного соблюдению, я имел возможность подробно разработать планы (окончательные) драмы «Кн. Холмский» и двух больших романов: «Ришелье», переименованного в «Эвелину де Вальероль», и другого из литовской истории, которого название еще не установлено окончательно, и даже начать в этом еще году «Холмского» и «Эвелину», а также составить эскизы нескольких повестей для будущего года. Но издание и редакцию «Художественной газеты» я принужден окончательно передать Струговщикову с условием обязательного моего участия и сотрудничества в ее редакции. Средства мои не дозволяют продолжать самому это дело; да и безотрадно убивать и время и деньги на издание, не приносящее очевидной и непосредственной пользы ни искусству, ни обществу и не оправдывающее моих, казалось, справедливых надежд. Чем-то Господь благословит меня будущий год?..

 

24 декабря

Более года, как Гурскалин купил для издания романсы Глинки, а издание все еще не появилось… хорошо, что деньги все заплатил; впрочем, в этом замедлении он сам виноват: находит, что 10 романсов мало для издания «Прощания с Петербургом». Миша согласен добавить еще два, по той же цене. Тем лучше. До появления оперы «Жизнь за царя» его романсам публика не знала настоящей цены; их пели зауряд со всякими, даже плохими романсами других композиторов, как всякую новинку в области романса. После «Жизни за царя» все опять бросились на Глинкины романсы; тут уж играли роль не люди, а народная гордость и инстинктивное сознание прекрасного, вызванные оперою; Глинка, творец «Жизни за царя», вдруг вырос в глазах публики… Но романсы выйдут в свет лишь в будущем году; долго ждать; а потому, для памяти, на всякий случай, вспомним хронологический порядок их появления… Запишу также мой взгляд, совершенно личный, на их содержание и некоторые обстоятельства, относящиеся до сочинения этих драгоценных произведений, о которых я не могу думать хладнокровно, — я еще не освободился от двойного влияния, произведенного созданием и исполнением.

В течение этих двух лет взаимная дружба и чистая любовь к искусству постоянно соединяли наш небольшой кружок любителей музыки, и почти каждый раз мы имели высочайшее наслаждение услышать какое-нибудь новое гениальное сочинение Глинки; услышать из уст его самого со всею энергией и выразительностью высшей декламации. Первым был романс Давида Риццио из моей неоконченной поэмы «Мария Стюарт» (которую я так крепко люблю, что не могу окончить). В нем звучит поэтически-страстное предчувствие, и Глинка так осязательно передал мою заветную мысль, украсил романс такою наивною, очаровательною музыкою, как бы изливающеюся из чистого сердца юного трубадура, что романс Риццио стал для меня еще дороже. Простота и грациозность мелодии поразительны; гармоническое сопровождение так мило… и певец ничем не связан, он может дать каждому стиху свою экспрессию, свою правду, если только сумеет.

Затем появилась песня Рахили из «Холмского». Здесь мистическое пророчество израильского народа, тоскующего о судьбах своей земли… Колорит поразительный, энергия, правда звуков необычайная. Третий романс – «Испанская мелодия». У Глинки была готовая фантазия в чистом испанском стиле, дышащая знойною южною страстью, рядом с порывами зверской ревности: чистейший тип страстного болеро… По желанию Миши я подложил соответствующие этой оригинальной, выразительной музыке слова, и мне посчастливилось угадать мысль Глинки. Он еще сильнее полюбил это свое произведение, истолкованное моими стихами, и до сих пор поет его всюду с одинаковым увлечением, но с различными, часто необычайными вариациями. Соперником ему в экспрессии исполнения является Лодий, со своим хотя небольшим, но свежим, нежным голосом.

 

24 декабря 1839 года

Я в минуту страстного, но мимолетного увлечения сочинил романс «Давно ли роскошно ты розой цвела» и прочел его Мише. Итальянский характер романса чрезвычайно ему понравился, и он тут же положил его на музыку, уверяя, что соответствующая ему каватина давно сложилась в его уме. Каватина действительно прелестна: ее музыка так явственно дышит нежною, щегольскою страстью к женщине, достигшей полного развития красоты, и рядом с пылким излиянием этой страсти слышится как бы невольное сожаление о невозвратно отлетевшей юности этой женщины. Поэтическое сочетание этих двух чувств в каватине, выраженное в изящной музыкальной форме, придает ей необычайную прелесть. За каватиной скоро последовали: знаменитая «Колыбельная песнь» и «Попутная»; но слов не было. Миша не мог приискать ничего подходящего. Я предложил мои слова под ту и другую. В первой из них – материнская заботливость о счастии засыпающего дитяти и невольный страх при мысли о страстях, — бурях жизни, которые неминуемо придут смутить его жизнь; во второй, — чрезвычайно оригинальная композиция изображает паровоз с его ежедневными ощущениями; переходы весьма замечательны. В области музыки мне не встречалось еще ничего подобного.

Потом идет «Баркарола» с чистым венецианским колоритом. В ней вы слышите глухой стон кипучего чувства человека в ночной тишине, в то время как безмятежно спит ничем не возмутимая природа. Аккомпанемент, сопровождающий пение, изображает сонное движение волн и не изменяется даже при изображении души встревоженной житейскими страстями, — составляющими противоположность с ночною тишиною природы.

Большая фантазия, написанная на мой мавританский романс, изображающий мавританскую ревность, весьма замечательна по соединению в ней трех родов пения: драматического, лирического и эпического, и по богатству придуманных гармоний.

В романсе из моего романа «Бюргер» целый пожар вырывается из уст и сердца поэта; здесь такая могучая экспрессия двух контрастов: когда певца принуждают к песням, и когда они сами льются из вдохновенных уст, что невольно удивляешься драматическому таланту Глинки.

В «Жаворонке» сельская простота мелодии, дышащей какой-то особенною тоскою, задумчивостью, еще более усиленная звукоподражательною ритурнелью и аккомпанементом, напоминающими пение жаворонка.

Рыцарский романс из моего романа «Эвелина де Вальероль», бесспорно, принадлежит к первоклассным произведениям Глинки в этом роде. Здесь силою своего музыкального гения он изобразил истинную древнерыцарскую доблесть, сочетав анфас героизма с рыцарскою почтительностью к даме своего сердца и с любовью, которая ревновать не смеет. В этих немногих романсах исчерпана вся область этого жанра, и в них Глинка ни разу, ни в одной строчке, не показал себя заурядным, пошлым; этим сочинениям, которые считались доныне шуткой, плодом мимолетного вдохновения, он сообщил такую степень музыкального достоинства, что если бы даже он не написал оперы «Жизнь за царя» и не создавал в эту минуту бессмертного «Руслана», то одни его романсы доставили бы ему почетную музыкальную известность. Они, конечно, стоят многих современных опер.

 

9 января 1840 года

…К. Брюллов опять лезет в дружбу; но сердце мое для него остыло; и если оказываю ему знаки наружного внимания, то повинуюсь более приличиям и необходимости, нежели чувству, в надежде, что его наставления помогут скорейшему развитию Гороновича. Печальные отношения к человеку, которого хотелось бы любить всею душою, как дорогого брата, как Мишу.

 

18 января

Вчера, в бенефис А.Я. Петровой, были «Пуритане». Опера прекрасная, но шла дурно. Какая жалость! Голос Петровой крепко слабеет…

 

15 мая

…Положение тяжелое; одно истинное утешение – Миша. С ним и с его творениями я забываю свои печали. У него свои печали, но он назло им не лишается вдохновения и силы творчества. «Руслан» победоносно идет вперед богатырскими шагами. Явились: марш чародея (Волшебника Черномора – прим.), баллада Финна, хор персидский; написана даже увертюра, и весь первый акт готов. Написаны еще два чудных романса Болеро и Каватина, под которые я подложил мои слова «О дева чудная моя» и «Давно ли роскошно ты розой цвела»; но это не романсы, это целые поэмы невыразимой прелести. Для первого романса он избрал темп болеро и хочет дать ему это название. По характеру слов и музыки оно удивительно подходит к нему. Но, может быть, вскоре нам придется расстаться: самолюбие его глубоко уязвлено неприличными поступками Марии Петровны. Тлетворная атмосфера Петербурга душит его, подрывает не шутя его здоровье, и он рвется из Петербурга, подальше отсюда. Просит матушку выслать ему 10 т. руб. на поездку за границу. Тогда, может быть, — прощай и опера. Если бы я не опасался, что он расхворается, я бы уговорил его остаться и кончить оперу; но здоровье нужно поправить и отдохнуть душою. Впрочем, он берет с собою всю работу и будет продолжать. Мне кажется тоже, что мать не так скоро вышлет ему столь значительную сумму и он до отъезда может еще работать у меня, и даже с большею свободою, — перейдя в комнату сестры, Марии Васильевны, которая уезжает послезавтра в Вильну.

 

30 июня

Первая часть «Эвелины» окончена. «Холмский» будет окончен и просмотрен к 15 июля. Миша получил деньги на путешествие сверх моего чаяния, и теперь я его уговариваю ехать; но он медлит, любовь к Е.К. удерживает здесь; а ехать одновременно с ним за границу не хочет ее мать. Для его проводов я уже сочинил «Прощальную песню» в испанском вкусе. Он сам желал написать на нее музыку с большим аккомпанементом и хором. Стихи держит Миша у себя и молчит.

 

8 июля

«Прощальная песня» готова. Это полная Concertstück, с сопровождением струнного квартета с контрабасом, кроме фортепианного аккомпанемента. Миша, comme de raison (как и следовало ожидать – фр.), будет петь соло. Хор составляют: Петрова, четыре оперные хористки, Алиса (А.Н. Горонович, ученик К.Брюллова – прим.), Лодий, Харитонова, Леонов, Ломакин, Артемовский, Петров, Яненко, я и Паша (П.В. Кукольник – прим.). Все разучивается, и 19 июля учиним прощание с Мишей.

 

17 июля

Прощальный вечер отлагается, ибо Миша отложил свой отъезд до августа; говорит, что раньше начала августа никак не может выехать. Странно, право; а между тем этими бесконечными сборами и частыми собраниями для репетиций сильно нарушается обиход моих занятий; так что многое из предположенных работ моих не сделано: и «Эвелина» подвигается медленно, и «Холмский» лежит, не просмотренный окончательно, и вместо четырех повестей написаны только две. Плохо. Но ужасно мешают: Лодий и Яша (Художник Яков Федосеевич Яненко – прим.) напр., придут на репетицию и остаются на целый день. Лодий болтает, переходя из комнаты в комнату, а Яненко пьет и потом надоедает всем.

 

8 августа

Окончательное решение: 10-го, послезавтра, прощальный вечер, а 11-го отъезд Миши. Хлопот с приглашениями и другими приготовлениями бездна. Необходимо сделать перестановку всей нашей квартиры; но это по части Платона, такожде и по части ужина и прочего. В моем кабинете будет дамская уборная: другой подходящей комнаты нет.

 

11 августа

Вчера мы торжественно простились с Мишей. Не обошлось без курьезов, но были и слезы, слезы умиления и слезы грусти – братской привязанности. Миша и Платон от души плакали в объятиях друг друга. Прощальную песнь пропели три раза, но третий раз – после ужина по востребованию Брюллова и Платона, вышел совсем schwach (плохо); понятно, петь такую вещь после ужина – святотатство. Зато первые два раза – удивительно: Миша пел, как бог, квартет, конечно, шел превосходно; хор под дирекцией Ломакина – великолепно. Миша уехал сегодня; но, ко всеобщему удивлению, — не в чужие края, а в деревню к матушке. Одному мне и, кажется, Платону он признался, что денег, присланных ему на путешествие, уже нет. Куда они девались… Я догадываюсь, и это, право, нехорошо… Я предлагал ему 3 т.р., которые могу взять вперед у Сенковского и Смирдина; но он ни за что не согласился на это и решился ехать в деревню на месяц. Вот будет там буря домашняя. Я настоятельно советовал, взяв у меня 3 т.р., ехать в Берлин и потом в Париж, чтобы не огорчить почтенную старушку. Но честная прямая его натура воспротивилась этому. Эх, нехорошо все это со сторон Е.К.. А Миша – это дитя… его всякий может обобрать.

 

16 сентября

Сегодня в ночь Миша вернулся из деревни совершенно больной, в лихорадке и до такой степени слабый, что на лестницу его внесли Платон с Яковом (Камердинер Глинки – прим.). К счастью, у нас ночевал Розмарин (Доктор Л.А. Гейденрейх – прим.), который подал ему первую необходимую помощь; его вытерли всего теплым уксусом и дали purgatif; а к вечеру прием хинины. Платон воротился от Александровых тоже очень кстати – за 5 минут до приезда Глинки; он всю ночь не ложился и сидел у постели больного. Замечательно, как могут два столь различных характера так нежно любить друг друга… Но у Платона, несмотря на его бахвальство и другие недостатки, ангельское сердце.

 

18 сентября

Мише, слава Богу, гораздо лучше; только очень слаб; притом же он ужасно мнителен и трус. Гейденрейх говорит, что все идет хорошо; опасности никакой, и только нужно полное спокойствие. По его совету я стараюсь как можно реже и короче бывать в его комнате, чтобы не вызывать его на разговоры, которые могут его волновать. Якову приказано никого из братии не пускать к Мише и не подавать ему никаких писем; да он и сам караулит его как пес.

 

23 сентября

Миша решительно поправляется, и силы, а также аппетит, прибавляются. Сегодня он избрал своей резиденцией мой кабинет. Оказывается, что в деревне он прожил не без дела; написал финал для «Руслана», партитуру увертюры и начал четвертый акт. О семейных делах я его не спрашиваю; но он сам сказал мне, что мать не очень огорчилась его проделкой и только сказала, что теперь не так легко ей будет собрать вторую сумму на путешествие за границу. Впрочем, работа «Руслана» так занимает Мишу, что он решительно не думает уехать прежде окончания оперы; исполать ему. Слава Богу, он стал более хладнокровен к своим супружеским делам.

 

10 октября

На днях Миша спросил меня, окончен ли «Холмский», прибавив, что он ему нравится и что он сочинил музыку на песню Ильинишны «Ходит ветер у ворот». Такое внимание к моему детищу растрогало меня до слез. Я благодарил его, и он добавил, крепко сжимая руку: «Погоди, на днях я отдам тебе всю музыку для «Холмского», — переписываю теперь «Ходит ветер у ворот» и последний антракт; увертюру и все остальное сыграю тебе послезавтра». Он уверяет, что это все он сделал по моей просьбе… но когда же я просил его об этом? Право, не помню. Желать и просить, — две разные вещи… Может быть, когда-нибудь после ужина? Но, клянусь, не помню!

 

1 ноября

К нам приехала Джудита Паста, знаменитая певица и столь же знаменитая драматическая артистка. В искусстве пения она, может быть, уступает Марии Малибран; но по обширности голоса, обнимающего две с половиной октавы – от g до верхнего d, и по силе ее драматического таланта решительно не имеет соперниц в настоящее время. Она с одинаковою легкостью поет сопранные и контральтовые партии. Та самая Паста, которую Миланская музыкальная академия почти исключила за неспособность. Миша и А.П. Лодий по моей просьбе познакомили меня с нею. Я от нее в восторге. Несмотря на свои 42 года, это, в полном смысле слова классическая красота, исполненная грации и величия. Ее изящным манерам, ее уму может позавидовать любая аристократка. Красота ее рук необычайна. Она два раза слышала «Жизнь за царя» и говорит, что лучшей оперы она не знает. На мое замечание, что здесь ее называют «la musique des cochers», она презрительно улыбнулась и покачала головой. В приятной и умной беседе с нею незаметно пролетели два часа, и мы расстались большими друзьями. Ее поразил своею новизною и задушевностью аккомпанемент четырех виолончелей в арии Вани «Ах, не мне, бедному». И действительно, она, услыхав эту арию в первый раз, сказала Мише, бывшему у нее в ложе: «Как хорошо плачут эти виолончели».

 

16 ноября

Глинка опять нас напугал: опять не на шутку расхворался: горячка. Но, слава Богу, успели прервать ее. Теперь нет опасности. Платон опять проводил дни и ночи у его постели и нянчился с ним, как сестра милосердия, — уговаривал, просил, плакал, спорил и даже покрикивал. Золотое у него сердце. Миша наконец подчинился ему совершенно; без него не проглотит ложки бульона.

 

12 мая 1841 года

В конце апреля Миша от нас переехал и поселился у Степанова в казармах, чтобы усиленно работать над «Русланом». Это совершенно резонно; работа требует тишины и уединения, а у нас тесно и шумно, да и друзья своими беспрестанными посещениями отвлекают его от любимого предмета, не дают ему достаточно сосредоточиться. У нас без Миши стало пусто, — чего-то недостает; но я рад за «Руслана»: теперь он будет окончен для славы нашей отечественной музыки.

 

20 мая

Сегодня Миша пришел ко мне страшно взволнованный, раздосадованный и потихоньку объявил мне новость: «Мария Петровна обвенчалась с Васильчиковым». Новый удар его самолюбию в то самое время, когда он перестал об ней думать. Однако, храбрая барыня – разводное дело еще не кончено. И есть же услужливые люди. Кто-то подсказал ему, что он может возбудить против нее уголовный процесс… К чему это? К чему раздражать и волновать и без того раздраженного человека? Много ли нужно, чтобы довести его до исступления и окончательно разбить его и без того шаткое здоровье? Я усиленно старался его успокоить: советовал ему плюнуть на все это и быть философом. Под конец разговора мы уже шутили и смеялись. Прощаясь со мной, он вдруг приосанился и драматически произнес: «Oui, oui, mon chèr, désormais je serai digne et caime» (Да, да, мой друг, отныне я буду достоин и спокоен» — фр.). Как ни грустно мне за него, но эта выходка показалась мне забавною, и я в душе смеялся; а Мише, однако, советовал не рассказывать об этом своим знакомым; понеже любят болтать.

 

10 сентября

Вчера был превеселый обед у Глинки с прекурьезным финалом; были мы, т.е. я, Михаил Гедеонов, Ширков, Маркович, en tout (всего – фр.) c хозяином – восемь человек. Разговор, конечно, был главным образом о «Руслане». Миша излагал весь план с своими пояснениями; рассуждали, дебатировали, спорили, хохотали; всех, в том числе Мишу, смущает разрозненность, отрывочность отдельных сцен. Недостает последовательности, общей связи в ходе оперы. И вот договорились до того, что решили устроить  в складчину, сообща, эту связь. Я взялся написать стихи для финала оперы и для сцены Ратмира в 3 акте; да для арии: «И жар, и зной», Гедеонов, Ширков и Маркович также выбрали по своему вкусу места; даже Миша будет сочинять стихи. Выходит, что у оперы «Руслан и Людмила» в стиховном отношении будет 6 отцов: Пушкин, Мáркевич, Ширков, М. Гедеонов, я и Миша, а с Бахтурнным, иже содеял план оперы, и всех 7 наберется. Народная мудрость говорит, что у «семи нянек дитя без головы»… Не случилось бы этого и у нас. Но нет; как бы мы ни нагрешили – гений Миши загладит и покроет наши грехи. Вся суть в литературном отношении – общая связь… Была бы музыка хороша, а до стихов кому какое дело.

Я свою работу сегодня сделал и отправил на апробацию Миши. Ария «И жар, и зной», впрочем, у меня и прежде была в ясную набросана. Остальные стихи чисто английские, изрядно дрянные; но если Миша одобрит мысль, то я их вычищу и обделаю.

 

3 октября

Вот те раз! Миша сразу одобрил все мои стихи и написал на них музыку. Никакой переделки и поправки не хочет, да оно и невозможно теперь, когда музыка готова. Повремени я дня два отсылкою их к Глинке – я бы их вычистил и этого бы не случилось. Сам виноват, — зачем торопился, — другие едва только теперь отдали свои стихи.

 

14 декабря

Удивительно, как всех интересует «Руслан». Сегодня после парада на площади я зашел к Карлу Брюллову, и он мне показал удивительные эскизы костюмов в. князя и княгини, Баяна, Финна, Руслана, Людмилы, Фарлафа, Ратмира и даже наброски некоторых декораций. Намедни Роллер мне говорил, что видел у Брюллова эти эскизы и просил меня познакомить его с сюжетом оперы. Мы занимались целое утро; я прочел и объяснил ему план «Руслана» и некоторые места из поэмы. Добросовестный немец слушал все чрезвычайно внимательно, и делал свои заметки, и будет составлять проекты главных декораций. Судя по некоторым его намекам, замыслы у него грандиозны; хватит ли искусства выполнить их? Но если он справится с задачей, то и за границей таких декораций не видали. Это положительно.

 

6 апреля

Для этого года я еще ни на что не решился; планов бродило много, но ни один не устоял… За одно благодарю Бога: за дружбу Миши. Она меня согревала и приносила неземные наслаждения. Какие сокровища, какая сила гения в каждой строчке «Руслана»! Глинка «похоронил» Россини, да и самому Мейерберу плохо приходится. Миша тоже несчастлив, страдает душою, но музыка утешает его, умеряет страдания… а я?!.. горе мне!

 

10 сентября

Завтра начинаются усиленные репетиции «Руслана», и я весь принадлежу ему и Глинке; Миша просит… странно, просить чтобы я доставил себе высочайшее наслаждение!

 

9 ноября

Репетиции «Руслана» идут целыми актами и по два вместе; причем обнаруживаются длинноты, как говорит Миша; обстоятельство тем более прискорбное, что трудно решить – какими местами пожертвовать для сокращения. Но Миша в отчаянии: уверяет, что опера никуда не годится! Вольно же ему быть Глинкой, а не Беллини или Россини… Те пишут оперы для современной публики, а он – для потомства. В «Руслане» действительно – два ужасных недостатка: в целом, это слишком гениальное произведение для нашей публики; не поймут; отдельные части до того восхитительны в малейших деталях, что жаль тронуть что-либо из них. Миша не верит этому и хочет выкидывать целые сцены. Я умоляю его обождать полной репетиции, тогда виднее будет.

 

16 ноября 1842 года

Сегодня полная репетиция «Руслана» продолжалась 8 часов, с некоторыми, правда, повторениями: ужасно утомительно. Был тоже Гедеонов и находит необходимым сделать большие сокращения. Жаль, но в самом деле невозможно держать публику в театре 6 часов. Виельгорский делает ужасные порезки, которые, по мнению Миши, обезображивают оперу.

 

23 ноября

День первого представления «Руслана» близок, и все мы, собственно Миша, — в ужасной тревоге. Кругом собираются зловещие тучи: оперу порезали до nec plus ultra (дальше некуда – лат.); декорации неважные, костюмы тоже… а тут еще Булгарин оказал Глинке медвежью услугу – поссорил его со всеми артистами своей глупой статьей в «Пчеле».

И кто его просит соваться не в свое дело. Ни бельмеса не смыслит в музыке, а рассуждать берется. А сколько раз уличали его во лжи, в невежестве. Да разве Глинка нуждается в его похвалах, и притом прежде представления? Но тут есть какой-то фатум: Мих. Юрьевич (Гр. Виельгорский – прим.) тоже нажужжал ему в уши, что опера неудачная, не пойдет. Бедный Миша в отчаянии; с ним делаются истерики, и он только и твердит, что опера никуда не годится: что если б можно было, он бы снял ее со сцены. Напрасно я его утешаю, что все это вздор, что великие произведения пишутся не для современников, ибо беспристрастный суд над ними – это суд потомства. Сегодня нас насмешили Платон с Касселем: они на Невском заступили дорогу Булгарину и обещали поколотить его, если «Руслан» провалиться благодаря его статье. Фаддей в испуге бросился от них в сторону, сел на извозчика и удрал. Миша хохотал до слез, когда Кассель показал ему свой здоровый кулак.

 

22 ноября

Первое представление прошло вяло, недружно, длинно. Успех слабый; публика видимо скучала. Неуспеху способствовало и то, что Петрова б. отказалась петь Ратмира под предлогом болезни (стыдно ей), а пела Петрова м., ученица. Миша в страшном волнении не хотел даже выходить на вызовы. Зато наша компания, и в особенности я, — вызывали Булгарина, который убоялся угрозы Платона и не был в театре. А сегодня рано утром прислал мне это письмо, которое я вношу в журнал, как любопытное для потомства произведение.

«28 ноября 1842 г. Любезный Нестор! Скажи пожалуйста, в свою ли ты голову кутишь? Не стыдно ли тебе, забыв страх Божий, приличия и обязанности честного человека, живущего в обществе – реветь вчера, в театре в представлении несчастной оперы «Руслан и Людмила» (?), противу меня и поносить меня гнуснейшими выражениями! (пропускаю несколько строк чепухи). Из чего ты бьешься? За что вооружен против меня ядом и кинжалом?.. За мнение. За то, что я сделал честь нашим барочникам и хороводницам и сравнил их с певцами OpéraComique?.. Но положим, что я соврал. Можно ли за это поносить честь и характер человека публично, в театре?.. Поносить за мнение?.. Я один говорил в пользу Глинки(!), говорил, когда меня за это преследуют, потому, что у Глинки много сильных врагов. И вместо благодарности – вы же на меня беснуетесь. Певцов ваших и певиц задел я. Стыдись – человек со вкусом, называть «эти разбитые инструменты певцами и певицами». Зачем же ты не беснуешься на Сенковского? Ведь он прежде меня сказал, что наши певцы не в состоянии исполнить высокой музыки, что Брюллов писал декорации… Я только повторил, что сказано в «Библ. Для чтения», — а вы бешенство на меня! Краевский радуется, — он слышал и счастлив. Ему любо видеть раздор в неприятельском лагере! Опомнись, Нестор! Пишу тебе в последний раз, в доказательство, что ты еще мил моему сердцу и что я принимаю твой вчерашний дебош – за дебош. Но вы своими несправедливостями довели меня до того, что я не стану теперь защищать Глинку, как хотел прежде (?!), и, предоставляя его на суд ученой и популярной критики, — сам умываю руки, как Пилат Понтийский! Увидите, что вы выиграли, оскорбляя меня напрасно!.. Опомнись, Нестор, и устыдись! Ко мне незнакомые люди прискакали вчера из театра – с известием о твоем бешенстве! Ха, ха, ха. Я виноват, что опера упала! Нестор! Лечись, брат! Чего желает любящий тебя

Ф. Булгарин.

Какое нахальство? Булгарин протежирует Глинку?.. Булгарин не хочет защищать Глинку; а предает его вместе с его несчастной оперой, на суд ученой и популярной критики. Бедный Миша! Ты погиб!.. Но все это не требует комментариев. Достаточно того, что письмо это было прочитано в полном собрании комитета за обедом и возбудило общий хохот.