Зеленая книжечка

…Уж если придет тебе охота чем-либо гордиться,

 так гордись тем, что ты русский…

Нестор Кукольник «Зеленая книжечка»

После тяжелой болезни, осенью 1854 г., племянник Нестора Васильевича, Платон Алексеевич Пузыревский (1830 – 1871), будущий известный геолог и профессор Санкт-Петербургского университета, вынужден был отправиться для поправления здоровья и с научной целью в Италию, Неаполь. Заботливый дядя, чтобы оградить юношу от возможных соблазнов, составил ряд наставлений. Наставления он записал в небольшой тетрадке с зеленой обложкой, которую так и назвал «Зеленая книжечка».

 Н.В. КУКОЛЬНИК

ЗЕЛЕНАЯ КНИЖЕЧКА

Да благословит Господь Бог путь твой и да сохранит тебя с Артамоновым и нас всех в добром здоровьи; прочее от человека!

Не совет, тем менее наставление, а смиренные, искренние желания поручаю этой зеленой книжечке и буду счастлив, если ты хоть изредка в нее заглядывать будешь.


  •  Молитва. Не верь разуму. Он закупорен в мозгах человеческих; болезнь его изменяет, нередко уничтожает, значит, он и ограничен и непрочен, следственно и несовершенен. Но в человеке есть чувство, паче разума угадывающее верховного Мирохозяина; оно часто возвышается до общения с Богом. Ты еще чист сердцем и для тебя эти беседы не закрыты. В них нет поповского педантизма, но от них сознание добра и добродетели становится как-то яснее и положительнее. Молитва, положим, и обряд, но спасительный. Я считаю лучшим стихом в «Денщике» (Историческая драма Кукольника – прим.), когда узнав о судьбе соперника, он испугался своей страшной радости и говорит:

«Я не молился, кажется, сегодня».

Да, мой друг! Что такое молитва, как не беглый перечень своих обязанностей и сил для их исполнения. А Богу больше ничего не нужно, лишь бы каждый сознавал и исполнял свои обязанности, а ты сам знаешь, что они не условны, определенны, известны, но без молитвы в суете дня разбегутся в памяти. Молитва – это утренняя и вечерняя им перекличка, и от нее зависит вся дисциплина в нашей нравственной службе. Мы будем за тебя ежедневно молиться, – в этом не сомневайся ни минуты, то есть, будем желать, чтобы и ты ежедневно молился, ибо тогда я уже не буду за тебя ни на волос бояться. А я боюсь, мой друг, многого.

  • Прежде всего гордости и самонадеянности, а в тебе их не мало. Замотай на ус и присматривай за собой прилежно.
  • Разговоров. Чуть за рубеж России, не только молодежь, но и старики ощущают радость как будто какого-нибудь освобождения, не замечая того, что они долго засиделись дома, и обрадовались, что их, как из пансиона, пустили в гости. Вот они и давай рассказывать, как школяры, что у них тараканы в супе, что учителя – глупцы и т.п. Все это делается как-то невольно, а потом и взял бы речи назад, да поздно; улетели и могут долететь до коварного и мстительного уха. А остерегся на первых порах, потом обратится в привычку. При том же поносить отечество – не говорю – недостойно. Это общее. Но Россия… Ты, слава Богу, не на медные деньги учился, и понимаешь, что, если Франция теперь 80-ти-летний старик, то России и двадцать еще не будет. Она – точно ты, — молодой человек: рассеянный, растрепанный, подчас нечистоплотный, но самых отличных свойств и наклонностей, которых не изменит ничто. Напротив, уж если придет тебе охота чем-либо гордиться, так гордись тем, что ты русский, и ты сам согласишься, что будешь гордиться не без основания, и что недостаток этой гордости в наших соотечественниках вредит самостоятельным успехам нашего образования. Но и гордиться этим надо не на словах, а на деле, в твоей жизни, в твоих сношениях с людьми…
  • Вот почему я думаю, что ты не должен за границею вступать ни с кем в тесные дружеские отношения. Пусть себе Греч, в своих «Письмах с дороги», всякого встречного и поперечного жалует в свои закадычные друзья, но ты знаешь лучше Греча, что можно иметь, правда, не одного друга (это уже чересчур), но во всяком случае, крайне малое число, и те набираются десятками лет и после трудных испытаний; а друзья случайные всего чаще превращаются в злейших врагов. К тому же я думаю, что только жена может быть иностранка, потому что связь их такова, что сливает в одно тело и в одну душу, а друг – никогда! Тут только нравственный, половинный союз, и национальное начало во глубине дружбы до времени лежит покойно. При первом случае оно поднимается, и, чем теснее была дружба, тем жесточе будет разрыв. И потому будь всем приятель и никому друг. Национальное начало часто будет камнем преткновения в твоих сношениях с иностранцами… Слыша, например, клевету или хулу на твое отечество, что ты станешь делать? Потакать – низко, соглашаться и молчать, или не соглашаться и молчать – что все равно – недостойно. Оспаривать – иногда бесполезно, а иногда и опасно. По-моему всего лучше поспешить выражением кротким и мягким, что русскому не может быть приятен такой разговор и ставит его в самое неприятное положение, и клеветник или невежа опомнится и замолчит. Весьма убедительно отозвался один путешественник, когда дама стала поносить его отечество.

— У вас есть дети? – спросил он.

— Есть, а что?

— Представьте себе, что бы вы сказали, если бы в присутствии их вас стали поносить, даже справедливо, а они должны бы молчать и слушать; посторонние бы их пожалели, а у вас, не знаю, достало ли бы великодушия простить им такую нечувствительность к матери…

И смущенная дама, точно Воронцов, когда его поймают в глупости, стала говорить о погоде. Можно самыми кроткими мерами отвратить неприятность, но по возрасту ты не можешь иметь естественного холодного для того благоразумия, и потому вперед заводи себе на этот случай благоразумие искусственное и всегда держи его под рукою. Оно тем нужнее, что война с Турцией и наши победы, в чем ты, не знаю, а я ни малейше не сомневаюсь, разозлит все нации, которые в Италии толпятся, точно на Нижегородской ярмарке. Я распространился об этом предмете, потому что ты заблаговременно должен для него составить себе точные правила.

  • Люди добрые везде есть. Они принимают иностранца, если он им нравится, гораздо радушнее, чем своего. Отчего так? – очень просто. Но будь осторожен и с добрыми людьми, потому что они обязательностью своею могут обременить тебя, связать тебя неоплатной признательностью. Если не веришь мне, то поверь Тациту, что beneficia eo usque laeta sunt, ubi exsolvi possunt (Благодеяния приятны до тех пор, пока считают возможным отплатить за них – прим.). Это я разумею о людях добрых за правду. А сколько людей добрых ложно, с корыстным умыслом, а именно, чтобы занять денег на вечный срок, вовлечь тебя в поручительство, наконец, навязать тебе жену. Выводы простые: не давай никому денег. Нечего делать, а притворяйся всегда, будто ждешь высылки денег и беспокоишься, что не высылают. А на счет поручительства, то всем и каждому объявляй, что дал честное слово себе при свидетелях никогда ни за кого и ни в чем не поручаться. Что же касается до жены, то
  • Не надейся на свое благоразумие! Сказка о том, как оседлали самого Аристотеля, может быть, сказка исторически, но нравственно – истина высокая, и чем более кто кичлив умом, тем скорее поставит ремиз в этот ужасный котел. Если что-либо на свете отражает идею всемогущества, то это женская прелесть. Если сказки о колдовстве имеют какое-либо основание, то опять-таки в женской красоте. Любовь сознательная, на которой должно быть построено твое счастье, приходит поздно, на полпути жизни, после 30-ти лет; до того же времени, как будто глазами молодого живописца, смотришь на все, и все представляется в розово-фиолетовом цвете, а те же глаза в 30 лет видят все в настоящем свете, а потом станут притупляться, вот отчего жениться нельзя ни рано, ни поздно: там – пересмотришь, тут – недосмотришь. Все в природе, как год, как день, разделяется на 4 периода: утро – растение до цвета, полдень – цвет, вечер – время плода, ночь – та же старость. Цвети себе, люби, но последняя любовь должна принести плод или супружескую жизнь. Но если женская прелесть отражает идеи всемогущества и колдовства, то, конечно, что ни говори, а в кипятке страсти слова не помогут. Так, но если от невыносимого жара спасают купанья, в горячке прикладывают лед к голове, то не откажи мне, мой друг, когда тебя растревожат черные глазки, вспомни про зеленую книжку, авось отколдуешься, авось рассудишь, что и девушка еще не любит тебя сознательною любовью, а просто цветет, жаждет достигнуть плодовой поры; а если она уже может любить сознательно, значит, она давно уже старше тебя и тебе не пара. Мужчина создан прочнее и позже зреет. Сообразно климату между мужем и женой должна быть разница. У нас эта разница измеряется целым десятком лет. Мужчина в двадцать лет – мальчик, едва в тридцать – зрелый муж; тогда как девушка в 20 совершенно зрелая жена, а в 30 уже отцветший цветок (зачеркнуто «начинает отцветать»), — скучно-положительна, холодно-рассудительна, нечто дидактическое, вроде сатир Буало или настоящей беседы; а мужчина в это время, как молодой бычок, еще не отвык и любит попрыгать. Вот почему без климатической соответственности в возрастах жены и мужа не может быть и гармонии в супружестве. А между тем, как на беду, именно в твоем возрасте, около 25 лет, женщины облечены самой увлекательной женской прелестью, самым могущественным соблазном. Достигнув полного цвета и склоняясь к вечеру, они боятся потерять цель жизни, становятся хитры, уступчивы, обольстительно ласковы и готовы на все, лишь бы выйти замуж. Одержимые перезревшей страстью, они вместе с тем способны к самому тончайшему притворству, так что не только ты, но самый опытный глаз не отличит в них притворной любви от нелицемерного самоотвержения. На моем веку я много изучал физиологию супружества и в этом отношении не встретил ни одного исключения.

Ей Богу, все это я говорю не по случаю, а просто из боязни искренней, чтобы и ты не попался на эту пошлую удочку.

  • Но все это не значит, чтобы я не желал видеть тебя в обществе женщин. Напротив, будь в их кругу как можно чаще. Это лучшая практическая школа, лучшая философическая книга, если кто умеет читать ее. Ничто так не очищает молодого человека от предрассудков в нравах и уродливостей характера, как общение с дамами. Но с другой стороны, не смотри на них, как на кукол, с которыми по произволу играть можно. Будь осторожен в своих любезностях, чтобы не подать женщине повод думать, что ты сердечно к ней привязался. Исход двоякий, или она тебе наклеит нос: будет обидно; или же ей станет жаль тебя – разнежитесь и запутаетесь. Часто излишнею уступчивостью, одним неосторожным словом, одной неуместной улыбкой нарушается семейный покой, счастье девушки, женщины… И если ты честен, то эти преступления трудно искупаются самым продолжительным раскаянием.
  • Трудно жить на свете. Ученые, как более мыслящие, скорее понимают бремя этих мелочей и, при честности своей и добродушии, невольно уклоняются от света; постепенно это обращается в привычку, а сокровища науки, умножаясь, совершенно отвлекают их внимание от мира их окружающего, и ученый рано делается стариком, педантом, тягостным бременем для общества. Я слишком далек от того, чтобы советовать энциклопедическое образование, но всегда буду противником исключительного специализма. Это хорошо жидовскому раввину не видать, что гусь, а что утка, а для ученого необходимо знать свет и все его интересы ежедневные; а эти интересы сосредоточиваются преимущественно в изящных искусствах и художествах, которые, для всех живущих обыкновенною человеческою жизнью, паче политики и учености. Да и в существе, в работах специальных, они освежают голову легко и приятно, и возвращают нашим способностям, притупленным ученою деятельностью, свежесть и бодрость. А потому не пренебрегай читать литературные журналы, посещать театры, мастерские художников и концерты, но не для одного рассеяния, а систематически сортируя впечатления, чтобы в голове у тебя и на другой тарелке весов лежала какая-нибудь полезная и приятная тяжесть.
  • Вот и все, мой друг, что мне хотелось сказать тебе на память. В суете дел и занятий очень легко, может быть, я забыл многое, о чем я хотел сказать в зеленой книжечке. Но места еще осталось много, и не хочешь ли сделать штуку. Станем дополнять эту книжечку из живого опыта. На что я наткнусь и припомню, сообщу в письмах, а ты внесешь в книжечку, или ты что в ней отметишь курьезное и меня о том уведомишь. Будем, душа моя, беседовать и заочно, как мы с тобой частенько беседовали, и мне не будет так скучно. А между тем из нашей книжечки, очищенной живым опытом, может быть, и выйдет что-либо пригодное для детей твоих, а наших внуков.

Да сохранит Господь Бог тебя с Артамоновым и нас всех в добром здравии.

Прочее от человека.

Аминь.

 

 

 

Реклама